Кирилл Ковальджи

 

КИРИЛЛ КОВАЛЬДЖИ

* * *

Двадцатый век. Россия. Что за бред?

Сюжет невероятного романа,

Шальное сочиненье графомана,

Где не наложен ни на что запрет.

 

От океана и до океана

Империя, которой равной нет,

Вдруг распадется и из мглы дурмана

Преображенной явится на свет.

 

Россия и двуглавой, и двуликой,

Растоптанной, великой, безъязыкой,

Отмеченной судьбою мировой

 

Встает до звезд и валится хмельной,

И над ее последним забулдыгой

Какой-то гений светится живой.

БАЛЛАДА О ДОМЕ

 

– Как я жил? Я строил дом

на песке. Волна смывала…

Только в детстве горя мало,

если можно всё сначала

и не важно, что потом.

 

Шел по жизни с другом рядом,

с женщиной встречался взглядом,

оставался с ней вдвоем:

занят был одним обрядом –

возводил незримо дом.

 

– Не поэты строят дом,

а поэт рожден бездомным,

одержимым, неуёмным,

жить он призван под огромным,

под вселенским колпаком…

 

– Но война повинна в том,

что всю жизнь я строил дом.

Шла война стальным парадом

по садам и по оградам,

двери высадив прикладом,

сапогами, кулаком…

Что я мог? Я строил дом

 

спорил с холодом, огнем,

снегопадом, бурей, градом,

смертью, голодом, разладом,

одиночеством и адом:

что б ни делал  — строил дом,

чтобы дети жили в нем,

чтобы женскою улыбкой

он светился день за днем…

 

Стены дома в жизни зыбкой

я удерживал с трудом.

– Хороши снаружи стены,

изнутри — нехороши

и чреваты чувством плена

одомашненной души.

Парадоксы — аксиома,

это женщине знакомо,

той, что за и против дома,

что бунтует и в тоске

молча делает проломы

в стенах и на потолке;

а еще — взрослеют дети

и мечтают на рассвете

дом покинуть налегке…

 

– Я любим и ты любима,

злые ветры дуют мимо,

но душа неизъяснима,

все мы строим на песке…

Я меняюсь вместе с домом,

он просвечен окоёмом,

мировым  ночным объемом –

дом висит на волоске,

он спасется – невесомым,

рухнет, если – на замке.

 

Я хожу теперь по краю,

ничего теперь не знаю,

но перед любым судом

буду прав.

Я строил дом.

 

*   *   *

Суждено горячо и прощально

повторять заклинаньем одно:

нет, несбыточно, нереально,

невозможно, исключено…

 

Этих детских колен оголенность,

лед весенний и запах цветка…

Недозволенная влюбленность –

наваждение, астма, тоска.

 

То ль судьба на меня ополчается,

то ли нету ничьей вины; —

если в жизни не получается,

хоть стихи получаться должны.

 

Комом в горле слова, что не сказаны,

но зато не заказаны сны; —

если руки накрепко связаны,

значит крылья пробиться должны.

 

*   *   *

Я перевел тебя в область мечты.

Так свети в холодке красоты

из заоблачного предела!

 

Что ж опять мне встречаешься ты

на земле среди суеты

образ призрачный, пустотелый?

 

 

 

МОЯ КАРТИНА

 

— В последнем зале есть еще картина,

она висит одна. Для вас откроем дверь,

вы — наш почетный гость. Мы вас так долго ждали…

 

…И я вхожу: освещена закатом

картина на стене в знакомой с детства раме —

сидит отец вполоборота к маме,

стол, скатерть с кисточками, три прибора,

печенье, чайник, помидоры,

на патефоне замерла пластинка

и- стул пустой с плетеной желтой спинкой.

 

— Родные ваши с вас не сводят глаз,

идите к ним, садитесь, стул для вас…

 

…Шагнул и оглянулся: жаль другую,

откуда я уйду,- картину в раме

снежинок, звезд… дождей и яблок, звезд…

 

ДЕНЬ СВОБОДЫ

 

Распахнулись свободно ворота тюрьмы,

ни собак, ни охранников нет.

Удивляется, жмурится — из полутьмы

узник совести вышел на свет.

Узник совести взял свою старую шляпу,

очки, ботинки, серый пиджак

и на новую землю сошел, как по трапу —

ни решеток нет, ни собак.

Но зато есть пляж, молодые люди,

пиво в банках, шприцы, песок,

голые попки, открытые груди,

автомобили, мобильники, рок…

 

— Двадцать лет я молился, поверьте,

стены камеры словом долбил,

говорил о любви и о смерти,

одиноко и гордо любил;

Понял я, что прекрасна свобода,

если люди друг другу верны.

Друг единственный — больше народа,

а любимая больше страны!

 

— Что с тобой, что бормочешь, папаша?

Выбрось шляпу, долой пиджак,

сбрось предрассудки,  книги,

скрипки, брюки,  вериги —

за полсотни зеленых

я любовью с тобою займусь

прямо здесь — никто не оглянется —

ты свободен, папаша. Свободен!

 

Что с тобой?..

 

 

ВСЕ РОЛИ

 

— Всевышний написал все бессмертные роли

для земной и небесной любви.

Гениальные роли — мужскую и женскую.

Выбор большой — от классических, уникальных

до бездарных, провальных.

В небесах ( во вселенных и в генах)

метатекст утвержденных ролей

для шутов, для любовников, для королей.

 

Что мне делать мальчишке- провинциалу

среди руин недавней войны?

Настал мой черед себя примеривать к роли,.

О тексте надо догадываться, импровизировать на ходу.

Как играли Антоний и Клеопатра,

или Ромео с Джульеттой?

 

Я впервые на этой планете.

Моя отсебятина в вечном сюжете.

Мои сочинения, мои расшифровки,

мои переводы, Его заготовки.

Мои примечания, Его заголовки…

 

Роль исчерпана, дети выросли,

Внуки ко мне прибегают с вопросами.

Что им сказать?

Нелегко быть соавтором Господа Бога!

 

 

 

*   *   *

 

С тобой мы на плоту, у мира на виду,

не пощадило утро нашу наготу,

и нас река не повлекла назад.

 

Твой муж стоит на правом берегу,

моя жена на левом берегу,

а впереди грохочет водопад…

 

 

*   *   *

В этом городе мы оба

раззнакомились, похоже, —

не столкнуться нам до гроба.

в вечном вареве прохожих…

Двойники твои, девицы

зря мелькают предо мною.

Ты теперь в Москве-столице

за китайскою стеною.

Но чтоб и рукой не двинуть,

не коснуться телефона,

надо в прошлое откинуть

всю тебя —  во время оно!

Отодвинуть всю куда-то,

чтобы не было возврата.

Адрес:  Прошлое. И дата —

старых ран координата…

 

РОВЕСНИКАМ

 

Мы — дети ложного стыда…

А стоит ли винить эпитет,

когда свободные стада

стыд без эпитета

копытят?

 

Пускай у торга свой девиз,

сильней свободы предрассудки;

удел тургеневских девиц —

им не раскрыться

в камасутре!

 

Бог с ними!

С нами.

Вот она —

страна любовного искусства,

где, как берлинская стена,

у ложа  рухнул

нож Прокруста!

 

Но только жаль, что навсегда

отменит

секса том учебный

ледышку ложного стыда

весны моей,

весны ущербной…

 

*   *   *

Малограмотным был,  постигая постель,

И несытым уйду, при прощанье жалея:

жизнь прошла без эротики Эммануэль,

что под музыку Фрэнсиса Лея.

Впрочем, что ж я… Эротика всё же была:

вороватая — в послевоенных развалинах …

Репродуктор про славные наши дела

докладал со столба, — про великого Сталина,

а под ситцем нащупывали бедро

мои пальцы – в разведке той своевольный

был важнее и слаще, чем  зло и добро,

плод запретный от Евы — подружки школьной.

Продолжается жизнь в мельтешении лет,

перед временем плоть отступает в бессилии,

не щадит и Кристель. В миллионах кассет

наслаждается та – без стареющей Сильвии…

Но спасибо, что в образе Эммануэль

ее голая правда в подарок оставлена,

чтобы гол был король, попиравший постель, —

без мундира товарища Сталина!

 

 

*   *   *

Сталин видел всё

 

по всей стране со стен

он смотрел немигающим взглядом

 

(ах на стены мы вешали сами

эти глаза над усами!)

 

а он

блуждал по Кремлю, как крот,

всё вынюхивал ходы и выходы, —

но ни черта не видел

в окружении

своих немигающих глаз.

 

СТАРАЯ ИСТОРИЯ

 

Вспомни: сами хлопали ладони

Человечку с задницей на троне.

 

Речи пышны, оды голосисты,

Мудрецы синеют от натуги,

но ему нужны не монархисты,

а безоговорочные  слуги.

 

Он зевает от державной скуки.

 

Речи пышны, голосисты оды,

Но ему милы не патриоты,

А рабы, доносчики и суки.